Неточные совпадения
Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет,
Где мод воспитанник примерный
Одет, раздет и вновь одет?
Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтическим волнам
За лес и сало
возит нам,
Всё, что в Париже вкус голодный,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать
лет.
И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за его отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за то, что он прекрасно одевался и всегда останавливался в лучшем номере лучшей гостиницы; за то, что он вообще хорошо обедал, а однажды даже пообедал с Веллингтоном [Веллингтон Артур Уэлсли (1769–1852) — английский полководец и государственный деятель; в 1815
году при содействии прусской армии одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо.] у Людовика-Филиппа; [Людовик-Филипп, Луи-Филипп — французский король (1830–1848); февральская революция 1848
года заставила Людовика-Филиппа отречься от престола и бежать в Англию,
где он и умер.] за то, что он всюду
возил с собою настоящий серебряный несессер и походную ванну; за то, что от него пахло какими-то необыкновенными, удивительно «благородными» духами; за то, что он мастерски играл в вист и всегда проигрывал; наконец, его уважали также за его безукоризненную честность.
Пять
лет тому как
завез меня сюда Кузьма — так я сижу, бывало, от людей хоронюсь, чтоб меня не видали и не слыхали, тоненькая, глупенькая, сижу да рыдаю, ночей напролет не сплю — думаю: «И уж
где ж он теперь, мой обидчик?
Она была отличнейшая женщина по сердцу, но далее своего уголка ничего знать не хотела, и там в тиши, среди садов и рощ, среди семейных и хозяйственных хлопот маленького размера,
провел Райский несколько
лет, а чуть подрос, опекун поместил его в гимназию,
где окончательно изгладились из памяти мальчика все родовые предания фамилии о прежнем богатстве и родстве с другими старыми домами.
Мосолов умер в 1914
году. Он пожертвовал в музей драгоценную коллекцию гравюр и офортов, как своей работы, так и иностранных художников. Его тургеневскую фигуру помнят старые москвичи, но редко кто удостаивался бывать у него. Целые дни он
проводил в своем доме за работой, а иногда отдыхал с трубкой на длиннейшем черешневом чубуке у окна, выходившего во двор,
где помещался в восьмидесятых
годах гастрономический магазин Генералова.
Последние
годы жизни он
провел в странноприимном доме Шереметева, на Сухаревской площади,
где у него была комната. В ней он жил по зимам, а
летом — в Кускове,
где Шереметев отдал в его распоряжение «Голландский домик».
Сегодня был особенно сильный перелет. Олентьев убил несколько уток, которые и составили нам превосходный ужин. Когда стемнело, все птицы прекратили свой
лет. Кругом сразу воцарилась тишина. Можно было подумать, что степи эти совершенно безжизненны, а между тем не было ни одного озерка, ни одной
заводи, ни одной протоки,
где не ночевали бы стада лебедей, гусей, крохалей, уток и другой водяной птицы.
— Но нет, прежде я хочу же знать, как это сделалось?» — «Что?» — «То, что бесплодная пустыня обратилась в плодороднейшую землю,
где почти все мы
проводим две трети нашего
года».
Свадьба состоялась в Кореизе (в Крыму),
где в последующие
годы С. Н. Булгаков
проводил летние месяцы в имении своего тестя, крымского винодела И. Ф. Токмакова.
Лет до десяти я не замечал ничего странного, особенного в моем положении; мне казалось естественно и просто, что я живу в доме моего отца, что у него на половине я держу себя чинно, что у моей матери другая половина,
где я кричу и шалю сколько душе угодно. Сенатор баловал меня и дарил игрушки, Кало носил на руках, Вера Артамоновна одевала меня, клала спать и мыла в корыте, m-me Прово
водила гулять и говорила со мной по-немецки; все шло своим порядком, а между тем я начал призадумываться.
Министерство внутренних дел было тогда в припадке статистики; оно велело везде
завести комитеты и разослало такие программы, которые вряд возможно ли было бы исполнить где-нибудь в Бельгии или Швейцарии; при этом всякие вычурные таблицы с maximum и minimum, с средними числами и разными выводами из десятилетних сложностей (составленными по сведениям, которые за
год перед тем не собирались!), с нравственными отметками и метеорологическими замечаниями.
Лето 22
года мы
провели в Звенигородском уезде, в Барвихе, в очаровательном месте на берегу Москвы-реки, около Архангельского Юсуповых,
где в то время жил Троцкий.
Я уехал в 1907
году из Петербурга, сначала в деревню, а потом в Париж,
где провел зиму.
Мать отца померла рано, а когда ему минуло девять
лет, помер и дедушка, отца взял к себе крестный — столяр, приписал его в цеховые города Перми и стал учить своему мастерству, но отец убежал от него,
водил слепых по ярмаркам, шестнадцати
лет пришел в Нижний и стал работать у подрядчика — столяра на пароходах Колчина. В двадцать
лет он был уже хорошим краснодеревцем, обойщиком и драпировщиком. Мастерская,
где он работал, была рядом с домами деда, на Ковалихе.
На реке Санхобе мы опять встретились с начальником охотничьей дружины Чжан Бао и
провели вместе целый день. Оказалось, что многое из того, что случилось с нами в прошлом
году на Имане, ему было известно. От него я узнал, что зимой он ходил разбирать спорный земельный вопрос между тазами и китайцами, а весной был на реке Ното,
где уничтожил шайку хунхузов.
На краю полянки старик обернулся и еще раз посмотрел на место,
где столько
лет он
провел в одиночестве. Увидев меня, он махнул мне рукой, я ответил ему тем же и почувствовал на руке своей браслет.
Интересно, что в то время, как сахалинские колонизаторы вот уже 35
лет сеют пшеницу на тундре и
проводят хорошие дороги к таким местам,
где могут прозябать одни только низшие моллюски, самая теплая часть острова, а именно южная часть западного побережья, остается в совершенном пренебрежении.
Надо справляться с толковым словарем: «свежо предание, а верится с трудом»), был, по-видимому, один из тех русских лежебок и тунеядцев, что
проводили свою праздную жизнь за границей,
летом на водах, а зимой в парижском Шато-де-Флёре,
где и оставили в свой век необъятные суммы.
Расходятся мирно и тихо по избам, и там в первый раз после
лета вздувают огни. Теперь барские дожинные столы перевелись, но у зажиточных крестьян на Успеньев день наемным жнеям и жнецам ставят еще сытный обед с вином, с пивом и непременно с деженем, а после обеда где-нибудь за околицей до поздней ночи молодежь
водит хороводы, либо, рассевшись по зеленому выгону, поет песни и взапуски щелкает свежие, только что созревшие орехи.
Вспомнить она не могла про Москву,
где провела печальные
годы замужества.
Еще в первый мой приезд Рольстон
водил меня в уличку одного из самых бедных кварталов Лондона. И по иронии случая она называлась Golden Lane, то есть золотой переулок. И таких Голден-Лэнов я в сезон 1868
года видел десятки в Ost End'e,
где и до сих пор роится та же непокрытая и неизлечимая нищета и заброшенность, несмотря на всевозможные виды благотворительности и обязательное призрение бедных.
Его не было дома, когда я поднялся к нему на его вышку. Меня приняла старушка, которую я сначала принял за прислугу. Сколько помню, это была его тетка. Не знаю, жива ли была в то время его мать. Отец жил в Ницце,
где занимался торговлей вином и оливковым маслом, и пережил сына. Он был жив еще к тем
годам, когда я стал
проводить зимы на Французской Ривьере.
В нем"спонтанно"(выражаясь научно-философским термином) зародилась мысль написать большой роман,
где бы была рассказана история этического и умственного развития русского юноши, — с
годов гимназии и
проведя его через два университета — один чисто русский, другой — с немецким языком и культурой.
Но Баден, как тогдашний"парадиз"европейских вивёров, не восхитил меня. Насколько потом, с 80-х
годов, я привязался к этому милому месту — вот уже более 25 раз
провожу я в нем весну и часть
лета, — настолько я тогда простился с ним без всякого сожаления. И в фельетоне"Голоса",
где я назвал его"парадизом", весьма насмешливо говорил о нем.
В Ницце
годами водил я знакомство с А.Л.Эльсницем, уроженцем Москвы, тамошним студентом, который из-за какой-то истории во время волнений скрылся за границу, стал учиться медицине в Швейцарии и Франции, приобрел степень доктора и, уже женатый на русской и отцом семейства, устроился прочно в Ницце,
где к нему перешла и практика доктора Якоби.
Ивана Сергеевича (ему тогда было ровно 50
лет) нашел я у него в кабинете, в нижнем этаже, в длинноватой комнате, отделанной не особенно уютно, но стильно. Не помню,
водил ли он меня наверх или я впоследствии, когда вилла ему уже не принадлежала, видел и залу, и другие комнаты. Зала была настолько велика, что в ней давались музыкальные вечера,
где г-жа Виардо выступала с своими ученицами.
Кто не был так издерган за целый
год издательского существования, как я, тот не поймет, чем явилась для меня хотя бы краткая поездка за границу,
где я мог прийти в себя, одуматься, осмотреться, восстановить свои силы. А я-за вычетом первого возвращения в мае 1866
года (которое длилось с полгода) —
провел «в чужих краях» более пяти
лет, с сентября 1865 по январь 1871
года.
С Рикуром я долго
водил знакомство и, сколько помню, посетил его и после войны и Коммуны. В моем романе"Солидные добродетели"(
где впервые в нашей беллетристике является картина Парижа в конце 60-х
годов) у меня есть фигура профессора декламации в таком типе, каким был Рикур. Точно такого преподавателя я потом не встречал нигде: ни во Франции, ни в других странах, ни у нас.
Трудно мне было и тогда представить себе, что этот московский обыватель с натурой и пошибом Собакевича состоял когда-то душою общества в том кружке,
где Герцен
провел годы"Былого и дум". И его шекспиромания казалась мне совершенно неподходящей ко всему его бытовому habitus. И то сказать: по тогдашней же прибаутке, он более"перепер", чем"перевел"великого"Вилли".
Эта весть очень меня огорчила; Багрово в оба раза представилось мне в неблагоприятном виде и, конечно, не могло меня привлекать к себе; все мои мечты стремились к Сергеевке,
где так весело
провел я прошедшее
лето.
Вознесенский был когда-то преподавателем одного маленького московского пансиона,
где Николай Леопольдович
провел года два до поступления в гимназию.
Дом ее отца,
где он изредка, раз в
год, мог видеть ее,
где она
провела свое детство и юность,
где все напоминало о ней, стал для него тем любимым, укромным уголком,
где он отдыхал, витая в прошедшем, мечтая о будущем.
Александра Яковлевна часть оставшейся зимы
провела в роскошной квартире на Николаевской улице, снятой ею по контракту на несколько
лет, убранной и отделанной как игрушка, а на
лето переехала в Озерки,
где купила себе собственную огромную дачу и отделала ее почти с царским великолепием.
Давно Марья Степановна не принимала ее так ласково; она
проводила ее даже до самой передней,
где небритый Максютка, пресмешной старик
лет шестидесяти, грязный и пропахнувший простым вином, одетый в фризовую шинель с черным воротником, держал одной рукой заячий салоп Анны Якимовны, а другой укладывал в карман тавлинку.
У Натальи Федоровны мелькнула даже однажды мысль пригласить погостить к себе Катю Бахметьеву, которая в довольно частых и длинных письмах жаловалась на скуку и однообразие жизни
летом в Петербурге и весьма прозрачно намекала, что не отказалась бы
провести даже месяц где-нибудь в деревне. „В Грузине у вас, говорят, совсем рай“, — писала хитрая девушка, не забывавшая в каждом письме посылать свой сердечный привет графу Алексею Андреевичу.
Мальчик знал даже,
где в Париже можно
провести весело время, но вовсе не знал России и с Петербургом знаком был мало. Его познания о России ограничивались начальными уроками географии и грузинской усадьбой, куда он
летом ездил на праздники, да и там он более занимался изучением лошадей, собак и мест, удобных для охоты. Гувернер-француз был страстный охотник, во время прогулок он обращал внимание своего воспитанника лишь на места, удобные для охоты, и на разные породы догов.
— Когда лучше узнаю историю, то и обсужу это! — отвечал Павел тоже сухо и ушел; но куда было девать оставшиеся несколько часов до ночи? Павлу пришла в голову мысль сходить в дом к Есперу Иванычу и посмотреть на те места,
где он так счастливо и безмятежно
провел около
года, а вместе с тем узнать, нет ли каких известий и от Имплевых.
Анфиса Егоровна привыкла к таким таинственным появлениям Таисьи и без слова
провела ее в светелку наверх,
где летом привязана была Оленка. Хозяйка мельком взглянула на Аграфену и, как Основа, сделала вид, что не узнала ее.
— И это знаю!.. Только все это пустяки. Одной поденщины сколько мы должны теперь платить. Одним словом, бросай все и заживо ложись в могилу… Вот француз все своею заграницей утешает, да только там свое, а у нас свое. Машины-то денег стоят, а мы должны миллион каждый
год послать владельцам… И без того заводы плелись кое-как, концы с концами
сводили, а теперь
где мы возьмем миллион наш?
Ахают они, качают головами, судят-рядят, а я-то смеюсь: «Ну
где вам, говорю, мать Прасковья, письмо получить, коли двенадцать
лет оно не приходило?» Дочь у ней куда-то в Турцию муж
завез, и двенадцать
лет ни слуху ни духу.
— Да вот еще Фролка. У вас его казнили вместе с атаманом. Это неправда. Его
отвели в тюрьму и несколько
лет пытали и допрашивали,
где Степан клады зарыл.
Возили его сыщики и по Волге, и к нам на Дон привозили. Старики в Кагальнике мне даже места указывали,
где Фролка указывал. Места эти разрывали, но нашли ли что, никто не знает, тайно все делалось. Старики это слыхали от своих дедов очевидцев.
Подъезжая к Белграду, я узнал о только что совершившемся покушении на Милана, и уже на вокзале я почувствовал, что в городе что-то готовится на том вокзале,
где два
года назад меня торжественно встречали и
провожали.
На полке книжного шкафа увидел я у него три толстеннейших тома. Это были альбомы с тщательно наклеенными газетными и журнальными вырезками отзывов о Леониде Андрееве. Так было странно глядеть на эти альбомы! Все мы, когда вступали в литературу и когда начинали появляться о нас отзывы,
заводили себе подобные альбомы и полгода-год вклеивали в них все,
где о нас упоминалось. Но из
года в
год собирать эту газетную труху! Хранить ее и перечитывать!..
Если же палы случатся поздно (что иногда бывает) и у степных куликов пропадут яйца уже насиженные или они сами обожгутся как-нибудь во время пожара, особенно в ночное время, то кулики других гнезд не
заводят и остаются на этот
год холостыми, продолжая колотиться около тех мест,
где погорели их гнезда.
Разумеется, во всех этих случаях нельзя убить гусей много, стрелять приходится почти всегда в
лет, но при удачных выстрелах из обоих стволов штуки три-четыре вышибить из стаи. также подъезжать к гусиным станицам или, смотря по местности, подкрадываться из-за чего-нибудь, когда они бродят по сжатым полям и скошенным лугам, когда и горох и гречу уже обмолотили и гусям приходится подбирать кое-где насоренные зерна и даже пощипывать озимь и молодую отаву. также довольно удачно напасть на них в полдень, узнав предварительно место,
где они его
проводят.
Хорошо-с;
свели мы его в поводьях в лощину к Филям,
где летом господа на дачах живут.
Бабушка решила оставить его у себя, написала родителям, и кончилось тем, что с мальчиком поступили по первоначальному проекту Фанни Михайловны и несколько месяцев спустя, в декабре 1868
года,
отвезли в Петербург,
где он и поступил в императорский лицей.
Там, по окончании весеннего сезона, в июне месяце, после Grandprix, все представители бомонда и вообще все богатые люди уезжают на воды или едут путешествовать по Англии и Швейцарии. В конце же
лета весь этот кочующий Париж съезжается на морские купанья в Трувиль, Диеп, Аркашон, Биарриц и другие модные купанья,
где проводят время до поздней осени.
Лето они решили
провести где-нибудь в окрестностях Парижа.
Вам напрасно сказали, что здесь
провезли двух из петербургских комюнистов. Губернатор мог получить у вас донесение, что привезены в Тобольск два поляка — один 71
года, а другой 55
лет; оба в Варшаве судились пять
лет еще по прежнему, краковскому, делу. Отсюда эти бедные люди должны путешествовать в партии по назначению приказа здешнего в Енисейск. Дмитрий Иванович хлопочет, чтобы их оставили где-нибудь поближе…